Иногда кажется, что о войне сказано уже все. Мы знаем даты, имена полководцев, названия сражений. Мы склоняем головы перед подвигами солдат, перед ветеранами, выстоявшими и победившими. Но есть еще одна сторона этой памяти – почти бесшумная, тихая, как шепот. Это голос детей войны.
Они не носили погоны, не писали рапортов, не шли в атаку. Они просто были детьми. В ту пору, когда детство начиналось не с игрушек, а с голода, страха и звуков разрыва снарядов. Когда игры превращались в прятки по подвалам, а сказки – в рассказы взрослых о том, что «папа ушел на фронт, но обязательно вернется».
Им не вручали орденов. Но разве не подвиг – вырасти под грохот бомб, остаться человеком, несмотря на пустые столы, холодные зимы и черные похоронки?
Мы привыкли говорить: «Никто не забыт, ничто не забыто». Но как долго еще будут звучать живые голоса тех, кто все это помнит не по книгам, а по собственной жизни?
И, может быть, именно их воспоминания способны показать нам войну так, как не может ни один учебник. Без громких слов. Просто – как ребенок говорит о том, что видел.
Детство Нины Тимофеевны Цукановой прошло в местах, где разворачивались колоссальные сражения Курской дуги. Как вообще можно было выжить в тех условиях? Пусть об этом расскажет сама Нина Тимофеевна:
«Когда пришла война, мы были еще совсем малыши. Мне – года четыре, не больше. Мужики все ушли на фронт, а в деревне остались женщины, старики да дети. Мы с мамой жили – домик наш стоял на окраине, ближе к лесу.
Помню, как однажды пришли немцы. Просто въехали в деревню – на телегах, в шинелях, чужие и страшные. Вроде бы и маленькая я была, а в памяти все это отпечаталось навсегда. Они обыскивали дома, лезли повсюду – даже под печку залезли. Курицу у нас тогда нашли, тут же зарезали, съели. Они были везде. Все забирали, ничего не оставляли – ни еды, ни животных. Мы с другими детьми прятались на печке, боялись пошевелиться.
А одна семья… Мужа на фронт забрали, жена осталась одна с четырьмя детьми. Совсем крошки. Потом она умерла – так и не выдержала. А дети – никому не нужны, сироты. Мама тогда их приютила. Всю войну с ними таскалась, как со своими. У нее нас пятеро стало – четверо тех малышей и я.
Мы жили в деревне Дмитриевка – тогда она была частью Курской области, сейчас уже считается Белгородской. Вокруг одни поля, через которые шла дорога на большие города: Курск, Белгород, дальше – в сердце страны.
Когда немцы снова приезжали, мама прятала нас, увозила в другую деревню на тележке. Здесь чуть затихнет – возвращалась. Потом снова уезжали. Так и жили, в вечной тревоге.
Кормить-то чем? Она ночью уходила – где-то достанет что-то, принесет. Иногда – гнилую картошку, иногда – траву с болота. Все, что находила, все детям. Мы ели то, что сейчас и в голове не укладывается. Но мама делала все, лишь бы мы выжили.
Были среди немцев и такие, что не трогали. Один даже наказал своих, когда увидел, как они картошку у нас таскают. Но в целом было страшно. Все исчезало – скот, еда. Мы, дети, сидели на печке, как мышата.
Однажды стоим мы на горке, солнце палит, а воздух такой натянутый, будто перед грозой. Вдруг – взрыв. Снаряд или граната, не знаю. Ехала по дороге машина – и резко остановилась. Мы подумали, может, немцев подбили. Я закричала:
– Пойдемте, хоть еды наберем!
Подбежали к машине – а они живы, сидят как ни в чем не бывало. Один из них, увидев нас, выкрикнул:
– Киндер – пук! – и автомат вскинул.
И мы в ужасе рванули назад, в гору, кто босиком, кто в рваных ботинках, а я – прямо по крапиве.
Однажды мама сварила чугунок картошки. Поставила стол у окна, на стол выложила картошку и говорит:
– Идите, ешьте.
Мы слезли с печки, сели за стол. И тут дверь открывается. Заходят два немца. У каждого на спине по кожаному рюкзаку, аж блестят на солнце. Мы замерли. Один из них буркнул: «Киндер вег!»
Мама сразу:
– На печку, быстро!
Мы туда, прижались друг к другу, глядим сверху. А немцы рюкзаки свои на плиту поставили и сели есть. Картошку нашу, сваренную.
Мы из-за печки выглядываем, а как увидят – прячемся. А мама… Она как-то незаметно подобралась к рюкзаку, залезла внутрь. Там у них был шпик – что-то вроде сала. Сколько она вытащила – не знаю.
Спрятала мама то сало, села и ждет – когда же они, немцы, наедятся. А мы на печи затаились, дышим тихонько. Немцы поели, поднялись, вышли. Мама – к окну. Смотрит, куда пошли. Глядит – скрылись за поворотом.
– Все, дети, слезайте! – говорит. – Сейчас сало есть будем.
Нарезала нам. Мы наелись, как будто пир у нас был. А потом она опять:
– А теперь – лезьте на печку! Если догадаются, тут всем нам и конец будет…
Но не догадались. Не вернулись. Не узнали, что мы у них сало украли.
А как наши пошли в наступление, бои шли страшные. Мы в подвалах прятались, кто где мог – в сараях, в погребах. Люди целыми семьями из домов уходили, спасались. А кругом все горит: и небо, и земля. Как «катюши» ударили – стоишь, смотришь: все небо в огне. Все будто пылает. Я только думала: откуда у них столько этих снарядов? За огородами лес начинался, там как раз бои шли. Все горело. Мы уже не знали, куда прятаться. Многие, кто в подвалах сидел, там и остались. А мы уцелели. Нам, видно, повезло.
Видела я и как немцы отступали – бежали, как крысы. За машинами гнались, по дороге валились. А девки, что с немцами связались, – те за ними, плачут:
– Подождите! Возьмите с собой!
А кому они теперь нужны? Немцам бы самим ноги унести.
А тот мужик, чьих детей мама спасала, дошел до Берлина и вернулся. Остался с нами жить. У них с мамой еще четверо родились. Так что всего нас получилось девять детей.
Потом, после войны, началась новая история. Родителей завербовали в Кенигсберг. Сажали всех в товарные вагоны. Народ – как сельди в бочке: сидели прямо на полу, рядом друг с другом. Едут – как поезд остановится, так все выскакивают: кто костер разводить, кто детей кормить.
Приехали мы туда – ой, вы бы видели! В деревнях дома двухэтажные, ухоженные, все сделано с умом. Возле каждого дома – сад. Двор весь камнями выложен. Колодец у каждого. Подвалы – как у господ, все из кирпича. Даже для животных все отдельно: чисто, аккуратно.
Немцы бежали оттуда – из своих городов, из своих домов. А ночью – заглядывают в окна, плачут…»
Потом в жизни Нины Цукановой был строительный техникум в Калининграде, переезд в Красноярск, Красмаш и 57 лет трудового стажа. Но это, как говорится, совсем другая история.
«Иногда думаю: как же много жизней уместилось в одну мою. Будто не одна я жила, а сразу пятеро – в разных городах, с разными людьми, при разных порядках», – подытоживает Нина Тимофеевна.
