Эдуарду Асадову выпала судьба, символически соединяющая времена, народы и, казалось бы, непримиримые стороны бытия – армянин, родившийся в Мерве, древнейшем городе Средней Азии, и ставший популярнейшим русским поэтом советской эпохи; воин, создавший самую сентиментальную стихотворную вселенную; обладатель миллионных тиражей, начисто отвергнутый современной ему богемой; слепой, который писал собственными руками, и видел жизнь яснее, чем большинство зрячих…
Асадов писал до последних дней – он умер в 2004 году, дожив до восьмидесяти; при жизни было издано 47 его книг общим тиражом более трех миллионов, причем это не только стихи – он писал прозу, переводил с башкирского, калмыцкого, грузинского, казахского, узбекского…
Перемены всей жизни
В краткой автобиографии «Несколько слов о себе» он умалчивает об обстоятельствах, при которых было получено тяжелое ранение под Севастополем в 1944 году. Гвардии лейтенант Асадов, командир батареи реактивных минометов, тех самых «катюш», доставляя боеприпасы на позицию, оказался под обстрелом – осколок попал в лицо. Но снаряды он все равно привез – уже слепым. За этот подвиг Эдуард Асадов был удостоен ордена Красной Звезды.
Ранение означало не только увольнение из армии, но и кардинальную перемену во всей его жизни. За которую к тому же надо было бороться, и не только врачам.
«Что было потом? А потом был госпиталь и двадцать шесть суток борьбы между жизнью и смертью. «Быть или не быть?» – в самом буквальном смысле этого слова. Когда сознание приходило – диктовал по два-три слова открытку маме, стараясь избежать тревожных слов. Когда уходило сознание, бредил.
Было плохо, но молодость и жизнь все-таки победили. Впрочем, госпиталь был у меня не один, а целая обойма…»
Выжить двадцатилетнему гвардии лейтенанту помогла не только молодость и мастерство врачей – он знал, зачем ему жить. Первые стихи Асадов написал в детстве и уже на фронте был поэтом и верил, что будет им всегда и вопреки всему.
«Я вновь стал писать стихи. Писал и ночью, и днем, и до, и после операции, писал настойчиво и упорно. Понимал, что еще не то и не так, но снова искал и снова работал». Известна точная дата появления нового поэта в большой литературе – 1 мая 1948 года, день, когда «Огонек» опубликовал стихотворение студента Литературного института им. А. М. Горького. Автор купил свежий номер журнала в киоске возле Дома ученых и запомнил этот момент навсегда:
«Мимо меня с песнями шли праздничные демонстранты, а я был, наверное, праздничнее всех в Москве!»
Стихотворение это – до сих пор знаменитая «Рыжая дворняга», пронзительная история о гибели собаки, бежавшей за поездом, в котором ехал бросивший ее хозяин.
Не ведал хозяин, что силы
Вдруг разом оставили тело
И, стукнувшись лбом о перила,
Собака под мост полетела…
Труп волны снесли под коряги…
Старик, ты не знаешь природы,
Ведь может быть тело дворняги,
А сердце – чистейшей породы.
Наследие Асадова огромно, однако о чем бы он ни писал – о войне, дружбе, верности, о семье, детстве, об Армении и России, о житейских драмах и комедиях, о чести и бесчестии и т. д., – так или иначе все получалось «про любовь». Здесь и секрет его феноменальной популярности, и трагический парадокс его творческого пути.
Богема и народ
В 50–70-е годы отечественная поэзия пережила такой расцвет, какого не было и в пушкинские времена – поэты собирали стадионы, публика разносила книжные магазины, когда «выкидывали» новый сборник стихотворца из тех, кто был у всех на слуху и на устах – Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский, Андрей Вознесенский, Белла Ахмадулина… Но теперь, видимо, мало кто знает, что по части тиражей этим столпам «оттепели» было далеко до Эдуарда Асадова – здесь он уступал только Сергею Михалкову, действительно большому детскому поэту, и, между прочим, автору стихов государственного гимна СССР, литературному – даже не генералу, а маршалу. Асадов, разумеется, никаким «маршалом» не являлся, просто его книги раскупались с бешеной скоростью и в любом количестве, сколько ни напечатай, отчего были в вечном дефиците. И оттого же стихи его те, кому не досталось, переписывали в тетрадки. Асадов, так же как и «столпы», собирал огромные аудитории, и, кстати, это получалось у него до конца жизни. Но… стихи популярнейшего поэта Советского Союза не проходили в школах, хотя ничего идеологически сомнительного в них не было. Вроде как негласно считалось, что они слишком просты и слишком интимны, не для детей. Однако причина глубже. Образованная прослойка относилась к Асадову, мягко говоря, несерьезно, а богема, особенно верхние ее слои, презирала, если не сказать ненавидела. Очевидцы вспоминают, что обвинение в «асадовщине» считалось несмываемым оскорблением и даже становилось поводом для драк, имевших место в Центральном Доме литераторов и прочих элитарных клубах. Именно тогда богема стала называть его «поэтом для кухарок, пэтэушников и лимиты», его стихи – «рифмованными прописями» – и это, кстати, о человеке, окончившем Литинститут с красным дипломом, которого Корней Чуковский в самом начале пути окрестил «истинным поэтом», имеющим неповторимое «поэтическое дыхание».
Более того, Евгений Евтушенко, составивший монументальную антологию русской поэзии ХХ столетия «Строфы века», куда вошли стихи 875 авторов, Асадова – повторим, популярнейшего из всех – в ней даже не упоминает. Возможно, причиной тому давняя личная неприязнь, возникшая, как уверяют, из злого евтушенковского четверостишья.
В клетке уродской – девчонки-малявки –
местные модницы из малярки
топчут снежок луноходами тяжкими
с парой асадовских строк под кудряшками.
Да, на фоне поэзии того времени, с ее идейной напряженностью и цветущей сложностью, стихи Асадова выглядели вызывающе простыми, сентиментальными, нравоучительными. Но дело в другом: богема презирала не столько асадовские стихи, сколько образ их коллективного читателя – тех самых девчонок из малярки…
А девчонкам не нужна была цветущая сложность – они хотели нежности, жизненности, простоты, трогательности, ясности, хотели знать «как надо жить», – и у поэта в вечной черной повязке на лице (тот осколок не только лишил его зрения, но и вырвал переносицу) всего этого было в избытке.
Современный писатель Павел Басинский так объясняет природу этой народной любви: «Он просто говорил людям хорошие, добрые, правильные слова. Только в рифму. Так проще запоминается».
Но самое удивительное, что спустя пять лет после смерти слепого поэта Евтушенко открыто признается: «Я сделал оплошность, не включив стихи Асадова в антологию «Строфы века»…»
И далее: «В чем был секрет его успеха? Он писал простым, доходчивым языком, без формальных изощренностей, без перегруженности культурными ассоциациями… В самых банальных житейских ситуациях, которые, казалось бы, не заслуживали внимания искусства, Асадов отыскивал самые болевые точки и участливо отзывался на эту боль».
Кстати, Эдуард Аркадьевич прекрасно знал, что в богемных верхах он «поэт для кухарок», и отвечал: «А разве кухарки – не люди?»
Богема служила поэзии и самой себе, Асадов, простите за пафос, служил народу.
