В сентябре 1698 года в России началась совсем новая жизнь – царь приказал подданным побриться и переодеться в иноземное. Соответствующий указ Петра касался в первую очередь высших сословий, которые обязаны были подать пример остальным. Правда, документ почему-то не сохранился в «Полном собрании законов Российской империи», в отличие от его более позднего аналога – январского указа 1705 года – то есть в нынешнем году мы отметили 320-летний юбилей Великого Переодевания. Но так или иначе, уже с конца XVII века начался процесс превращения русской внешности в европейскую. В общем, таковой она является и сейчас.
Бритва и кнут
Петр, смолоду имевший обычай все самое важное делать собственноручно, приступил к борьбе с бородами еще до появления указа. 28 августа 1698 года на московском банкете в честь возвращения «Великого посольства» из Европы, вооружившись бритвой и ножницами, лично обкарнал знатнейших бояр, пощадив лишь совсем стареньких. Государь и впоследствии был неумолим в своей борьбе с бородами, а также прочими знаками русского обличья, делая при этом лишь два исключения – для духовенства и крестьян.
Особо упорным пришлось платить за растительность на лице. Был учрежден «бородовой знак» – жетон, подтверждавший внесение денег в казну. Дороже всех он обходился купцам первой статьи – по 100 рублей, с царедворцев и дворян полагалось брать по 60 рублей, столько же – с купцов низших статей. Мещане платили по 30 целковых. Кстати, исключение для крестьян было тоже не совсем бесплатным – при въезде в город с бородатого мужика взималось «две деньги», или одна копейка.
Несмотря на то что все указанные суммы были огромными даже для далеко не бедных людей, «знаки» покупались, хоть и не нарасхват. Но это была все же пассивная форма сопротивления. Участники Астраханского бунта 1705 года, едва не переросшего в новую разинщину, поклялись друг другу «стоять за веру, и за бороды, и за платье заодно» – и это лишь один из эпизодов той революции стиля.
С платьем же пошла борьба еще более жестокая; никаких разрешительных жетонов там и не подразумевалось. По указу 1714 года за торговлю русской национальной одеждой (а равно упорство в ее ношении) полагались кнут, каторга и конфискация имущества. По улицам рыскали патрули с ножницами…
Справедливости ради отметим, что царь-реформатор был далеко не первым, кто ввел налог на бороды – ранее то же самое делали монархи Англии, Франции и других стран. Папы и кардиналы также проявляли активность. Но в любом случае за всем этим стоит нечто гораздо большее, чем мода, гигиена или простая алчность.
Борода на границе миров
Если оставить за скобками множество частностей, с тех самых пор, как уровень обработки металла позволил создать инструмент, удаляющий волосы, мир начал – неспешно, веками – разделяться на «гололицую» и «бородатую» половины, с которыми впоследствии ассоциировались Запад и Восток. Но самое главное, борода либо ее отсутствие стали одним из важных признаков, отделявших «культуру» от «варварства» – оба лагеря пользовались этим опознавательным знаком, разумеется, в свою пользу.
Ранние греки были бородаты, но высшее воплощение эллинизма, Александр Македонский, уже предстает с безволосым лицом. Такое же обличье у большинства героев и богов, сохранившихся в образцах живописи и скульптуры. Во всяком случае таков был эстетический идеал – хотя на гениальных фаюмских портретах почти половина взрослых мужчин с бородками…
Безбородым был и классический облик римлянина. Можно сказать, что у выбора в пользу бритья были вполне практические причины: борода – «приют» для насекомых, что особенно неудобно в дальних военных походах. К тому же в ближнем бою – а греки и римляне были вооружены короткими мечами – длинная борода была попросту опасна, поскольку противник мог ухватиться за нее. Легионерам, например, прямо предписывалось бриться.
Но помимо практических и эстетических соображений, «прическа» на лице, как и отказ от нее, имели причины куда более глубокие.
Битва бритых и долгополых
Борода на мужском лице – от естества, ее удаление – от человека. Бритье – знак превосходства человека над естеством. Запад шел по пути превосходства культуры над природой (а в итоге – и над Божьим замыслом), равняясь на идеал Рима с его открытым лицом. В этом и заключалась «метафизика бритья». Наиболее радикальную позицию здесь заняла католическая церковь: в 1119 году на Тулузском соборе борода была решительно осуждена, что впоследствии вылилось в категорическое предписание: «Клирик не носит ни волос, ни бороды».
Другая половина мира выбрала естество, которое можно украсить – вспомним лелеемые бороды вавилонян, персов, ассирийцев на барельефах и фресках, – но противостоять ему нельзя.
В последнем особенно упорны были евреи, считавшие естество делом Бога, покушаться на которое – кощунство.
Книга Левит, одна из самых ранних в библейском своде, предписывает: «Не стригите головы вашей кругом, и не порти края бороды твоей» (Лев. 19.27). О сохранности самой бороды, которая также знак принадлежности к одному из двух полов, граница между которыми священна и неприкосновенна, даже речи не идет.
Что касается одежды, то петровская «революция стиля» разрушала еще один культурный барьер. Восток оставался не только бородатым, но и длиннополым. Запад укорачивал то и другое. Для человека Востока это было бедствием.
«И взял Аннон слуг Давидовых, и обрил их, и обрезал одежды их наполовину до чресл и отпустил их. И пошли они. И донесено было Давиду о людях сих, и он послал им навстречу, так как они были обесчещены; и сказал царь: останьтесь в Иерихоне, пока отрастут бороды ваши, и тогда возвратитесь» (1 Паралипоменон, глава 19, ст. 4).
Наряду с множеством принципиальных расхождений с Западом, богословских, политических и пр., борода стала одним из главных знаков православного Востока – так и перешла к нам. Уже в «Русской правде» штраф за отрезанную бороду вчетверо превышал компенсацию за отрубленный палец. А в постановлении Стоглавого собора 1551 года бритолицых запрещалось отпевать, «на сорокоуст не подавать, свечи не ставить и не молиться».
Сам Петр, как известно, бороды никогда не носил, ограничиваясь франтоватыми усиками, и в окружении батюшки его, Алексея Михайловича, встречались бритые западники…
Но все же надо понимать масштаб того, на что покусился этот стилист всея Руси – на коренное представление русских о естестве и стати. Конечно, это был шок – и эстетический, и мировоззренческий. Боярин в полном одеянии, являвший собой столп, величественный и неприступный, обратился в некое подобие карнавального петуха, выставив наружу телесные излишества и нехватки, обтянутые шелками и атласом. Столп рухнул – что стало поводом для первых сомнений в божественной природе власти. Сомнения окончательно оформятся полтора-два столетия спустя (на Западе это произойдет раньше), и уже не по стилистическим причинам… Но бритье и великое переодевание Руси так и не сделает нас Европой, что прежде всего давала понять она сама.
